Финальное шоу Питера Мюлье для Alaïa напоминало идеальное расставание: без битой посуды, но с тем светлым послевкусием, которого заслуживает каждый. В конце концов, в Париже, как и в любви, важнее всего — искусство вовремя уйти, оставив за собой шлейф безупречного трикотажа и с понимание, что за этой «небрежной» роскошью стоят бесконечные часы в ателье.
Трикотаж и немного 90-х
В эпоху, когда концепция body-con актуальна как никогда, Мюлье решил напомнить миру, кто именно ввел этот силуэт в модный лексикон. Показ открыли обманчиво простые платья-майки в духе 90-х, выполненные из высокотехнологичного трикотажа, который ощущается как вторая кожа.
«Мы начали с основ. Что такое жакет? Что такое платье? Что такое платье Alaïa?»,
— задавался вопросом Мюлье перед показом.
Ответ нашелся в безупречной геометрии линий, ведь платье Alaïa — это прежде всего чувственный опыт. Оно может быть провокационно коротким, как культовые модели 80-х, или мягко струиться от бедра, но оно неизменно воспевает архитектуру тела.
Два столпа Дома
Мюлье сознательно снизил градус подиумной театральности, сосредоточившись на безупречном мастерстве ателье. В этой коллекции отчетливо прослеживались два фундаментальных столпа Alaïa:
- Архитектура власти. Скульптурные пальто из телячьей кожи, жакеты с такой акцентированной талией, что в них хочется сразу пойти на важные переговоры (или на свидание, которое обязано закончиться победой).
- Трикотажный авангард. Те самые инновации, за которые мы продали бы душу: платья с каскадными подолами и воротниками-стойками, которые выглядят как современное искусство. В этой части Мюлье виртуозно процитировал «короля облегания», вернув нам знаковые капюшоны-шарфы.
Кульминацией (и легкой провокацией) стало платье-труба цвета мармелада, чьи манжеты крепились ремешками к щиколоткам. Прямая отсылка к архивам самого Аззедина Алайи и тонкий намек на то, что иногда, чтобы двигаться вперед, нужно быть слегка... связанным со своим прошлым.
В поисках того самого идеала
Мюлье признался, что в этой коллекции он намеренно шел на повторы. Одни и те же образы выходили на подиум снова и снова, меняя лишь цвета и ткани, — и в этом жесте было нечто глубоко личное. Ведь сам Аззедин Алайя мог перекраивать одну-единственную юбку пятьдесят раз — до тех пор, пока она не становилась совершенной.
«Я научился в этом Доме точности и, что важнее, искусству редактировать. Я понял, что настоящая роскошь — это не то, к чему мы привыкли. Настоящая роскошь — это просто идеально скроенный жакет»,
— разоткровенничался дизайнер.
Словарь для преемника
Мюлье назвал эту коллекцию своим «словарем», и, судя по всему, это была самая красноречивая лекция в истории Дома. Финал шоу превратился в крещендо объемов: жакеты со сложными басками, юбки с густыми оборками и кожаные куртки с жесткими плиссированными пачками. Эти образы стали точкой слияния исторического savoir-faire и современной дерзости, которую Мюлье привил Alaïa за эти пять лет.
Когда Питер вышел на поклон под аплодисменты Рафа Симонса и Матье Блази, в воздухе повис тот самый главный вопрос, который мучает нас чаще, чем выбор десерта: «Кто следующий?».
Пока Alaïa хранит аристократичное молчание, Мюлье уже пакует чемоданы для своего следующего итальянского романа с Versace.
Фото: Courtesy of Alaïa
